Тайна Бога в человеке

Проклятые (ариане) говорят: “Несомненно, мы тоже можем стать сынами Божьими, как стал он [Христос]”.

Епископ Александр из Александрии, четвертый век*(Эпиграф: Епископ Александр, цит. из Robert С. Gregg and Dennis E. Groh, “Early Arianism — A View of Salvation” (Philadelphia: Fortress Press, 1981), p. 63)

В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ В НАЧАЛЕ ЧЕТВЕРТОГО ВЕКА, когда епископ Александр Александрийский толковал понятие Троицы своей пастве, зародилось богословское цунами.

Высокий, худой ливийский пресвитер по имени Арий, чьи длинные седые волосы спадали до плеч, под­нялся и задал следующий простой вопрос: “Ежели Отец породил Сына, имеет ли тот, кто порожден, начало су­ществования?” Другими словами, если Отец является родителем Сына, не значит ли это, что Сын имел начало? Ведь, как сказал Арий, “было время, когда Сына не бы­ло”¹

Очевидно, никто прежде не ставил вопрос таким об­разом. Для многих епископов высказывание Ария о том, что у Сына было начало, звучало как ересь. Разразились дебаты между Арием с одной стороны и Александром и диаконом Афанасием— с другой. Афанасий стал при­мерным бойцом церкви, закаленным в борьбе, длившей­ся всю его жизнь. Рыжая борода Афанасия и его тело­сложение, напоминавшее телосложение карлика, состав­ляли почти комический контраст строгому Арию, кото­рый по возрасту годился Афанасию в деды.

В 320 году Александр собрал в Александрии Совет, который должен был осудить заблуждения Ария. Но это не остановило полемики. Арий обратился к простым лю­дям, излагая свои мысли в легко запоминавшихся пес­нях. Приливная волна его слов захлестнула империю, песни звучали повсюду — от Александрии до Констан­тинополя (ныне Стамбул). Песня “Было время, когда Сына не было” на греческом обладала достоинствами лирического стихотворения. Вскоре всякий торговец стал богословом. Целые города, от менял до банщиков, обсуждали, имел ли Сын начало.

Спор чуть не вызвал раскола церкви, когда полемика достигла слуха римского императора Константина. Он решил покончить с этим, предприняв шаги, навсегда из­менившие курс христианства.

О чем же был спор? Какая разница, имел ли Сын на­чало или нет?

Представители ортодоксальной церкви обвиняли ариан в намерении принизить Сына утверждением, что он имеет начало. В действительности же ариане ставили его весьма высоко, почитая “как первого среди всех созда­ний”.² Арий называл Сына тем, кто стал “совершенным Богом, единородным и непреходящим”, но также утвер­ждал, что у него было начало. “Нас преследуют, — писал он, — за то, что мы говорим, что Сын имел начало”.³

Но если статус Сына не подвергался нападкам со сто­роны ариан, какова же была их цель? На самом деле спор касался только вопроса человеческой природы и способа нашего спасения. Он затрагивал два представления об Иисусе Христе: либо он был Богом, который был Богом всегда, либо человеком, который стал Божьим Сыном.

Если он был человеком, который стал Божьим Сы­ном, значит и другие люди также могут стать Сынами Бога. Эта идея была неприемлема для ортодоксов, отсю­да их настойчивые уверения в том, что Иисус всегда был Богом и во всем отличается от остальных тварных су­ществ. Как мы увидим в дальнейшем, такая теологиче­ская позиция церкви была частично продиктована ее по­литическими нуждами. А концепция Ария потенциально могла подорвать авторитет церкви, поскольку давала по­нять, что душа не нуждается в церкви для того, чтобы достичь спасения.

Тело и душа

 

Исход споров с арианами был крайне важен для определения церковью своей позиции как по отношению к реинкарнации, так и по вопросу о возможности для души стать единой с Богом. Чтобы понять арианскую полеми­ку, следует вернуться к тому времени, когда, как мы уз­нали из четвертой главы, церковь постановила, что че­ловеческая душа не является и никогда не была частицей Бога, а напротив, принадлежит материальному миру и отделена от Бога огромной пропастью.

Ориген и его предшественник Климент Александрий­ский жили в мире идей Платона. Они воспринимали как данность существование невидимого духовного мира, который вечен, и видимого материального мира, кото­рый преходящ. По их взглядам душа принадлежит ду­ховному миру, в то время как тело — миру материаль­ному.

По убеждениям платоников мир и все, что в нем есть, не создается, а является эманациями Бога, Единого. Ду­ши приходят из Божественного Разума и, даже заклю­ченные в телесную форму, сохраняют связь со своим Ис­током.

Климент   утверждал,   что   человек   является “божественно рожденным, будучи растением небесного происхождения”.⁴ Ориген учил, что человек, сотворен­ный по “образу и подобию Бога”, имеет “некоторое сродство с Богом”.

В то время как Климент и Ориген учительствовали в Александрии, другая группа отцов церкви разрабатывала контртеологию. Они отвергли греческую концепцию души, отдав предпочтение новой неслыханной идее: душа вовсе не является частью духовного мира, а, подобно телу, представляет собой часть изменчивого материального мира.

Свою богословскую концепцию эти теологи обосно­вывали изменчивостью души. Как же считать душу бо­жественной и бессмертной, спрашивали они, если она может быть изменчивой, падшей и грешной? Душа, под­верженная изменениям, не может быть подобна Богу, который неизменен, — рассуждали они.

Ориген признавал проблему изменчивой природы души, но предложил другое ее решение. Он выдвинул предположение, что душа была создана бессмертной и, даже несмотря на падение (чему Ориген предлагает не­сколько вариантов объяснения), у нее все еще есть силы возродиться к своему изначальному состоянию.

Он считал, что душа колеблется между Духом и мате­рией и способна выбрать союз с любым из них: “Воля этой души составляет нечто среднее между плотью и ду­хом и, без сомнения, служит и повинуется одному из двух, чему изберет служить”⁶ Если душа изберет союз с духом, — писал Ориген, — “дух станет единым с ней”⁷

Мое определение души похоже на определение Оригена. Я бы охарактеризовала ее как живой потенциал Бо­га. Она наделена свободной волей и может принять сте­зю смертности или бессмертия — низкий путь или высо­кий. Но какой бы выбор она ни сделала, по своему про­исхождению душа является несомненно божественной А посему способна избрать достижение единства с Бо­гом на стезе дисциплины, которая ведет к совершенству души.

Несмотря на то, что душа отпала от Бога в результате применения своей свободной воли, она может достичь бессмертия и освобождения от круга перерождений, вновь соединившись с божественной искрой, самой су­тью Бога внутри [человека].

Если бы Бог не позволял нам делать такой выбор, мы были бы попросту роботами. Не обладая свободной волей, мы не смогли бы избрать стремление к единству с Богом или радоваться достижению этой цели.

Татиан, богослов второго века, считал, как и греки, что душа обладает потенциальной возможностью стать бессмертной. Но он перевернул вверх дном столетия греческой мысли, утверждая, что источники души и Духа различны— душа приходит “снизу”, а Дух “свыше”. Таким образом, душа в большей степени принадлежит материальному миру, чем духовному. Следовательно, делали затем вывод богословы-ортодоксы, человек не способен перейти в духовный мир без помощи церкви.

Такая богословская концепция, приковывающая душу к телу, вела к исключению возможности предсуществования. Если душа материальна, а не духовна, значит, она не могла существовать прежде тела. Григорий Нисский писал: “Ни душа не существовала до тела, ни тело отдельно от души, но... у обоих есть лишь один источник”⁹

Когда же в таком случае создается душа? Отцы церк­ви предложили невероятный ответ: одновременно с те­лом— в момент зачатия. “Бог творит души каждый день”, — писал отец церкви Иероним.¹ Если же души и тела создаются одновременно, то не стоит и говорить о предсуществовании и реинкарнации, поскольку они под­разумевают, что души существуют прежде тел и могут последовательно входить в разные тела.

Католическая церковь и сейчас учит, что душа созда­ется в одно время с телом, а следовательно, душа и тело неразделимы.

Такая позиция и привела к арианской полемике. Итак, отрицая возможность существования души до тела и принадлежность ее к духовному миру, церковь также отрицала и то, что души, тела и тварный мир произошли от Бога.

Бездна

 

Отвергнув идею бессмертной и духовной души, что являлось неотъемлемой принадлежностью христианской мысли во времена Климента и Оригена, отцы церкви развили концепцию creatio ex nihilo — создания из ниче­го" Если душа не является частью Бога, рассуждали ортодоксальные богословы, она не могла быть создана из Его субстанции.

Поэтому, заключали они. Бог, должно быть, создал души — наравне с телами и остальной материальной вселенной — абсолютно из ничего. По описанию отца церкви Тертуллиана Бог “создал всю эту материю со всеми составляющими ее элементами, телами, духами... из ничего во славу Своего могущества”.¹² Душа, сотво­ренная таким образом, не имеет в себе частицы Бога.

Эта доктрина бытует по сей день. Клод Тремонтан, современный католический богослов, утверждает: “В соответствии с ортодоксальной теологической концеп­цией человеческая душа является тварной и не состоит из божественной субстанции”.¹³ Поэтому душа слаба, а это означает, что она никогда не обладала [достаточной] силой, чтобы существовать сама по себе. Она полностью зависима от Бога и отлична от Него. Вот что говорится в “Новой католической энциклопедии”:

“Между Творцом и творением существует глубочай­шее различие. Бог не является частью мира. Он не явля­ется даже высшей точкой реальности. Между Богом и миром пролегает бездна...

Быть сотворенным— означает [быть сотворенным] не самим собой, а кем-то другим. Это означает быть не самодостаточным. Это означает, что глубоко внутри она [душа] пребывает в состоянии крайней нужды, абсолют­ной зависимости... А значит, следует признать тот факт, что у мира нет другой реальности, кроме той, о которой мыслит и которой желает Бог”.'⁴

Иными словами, не существует, как верили платони­ки, великой цепи бытия, соединяющей творение и Твор­ца и дающей творению возможность вернуться к Нему. Нет божественной искры ни в одном сердце. Вместо это­го есть бездна между Творцом и творением.

Это новое видение наших взаимоотношений с Богом не вселяет надежды. Нам сообщают, что мы, человече­ские существа, пресмыкаемся в нищете на краю огром­ной бездны. Мы смотрим вниз, в ничто и тщетно стараемся разглядеть противоположную сторону, где вечно царствуют Бог и Его Сын. Единственный мост, переки­нутый через бездну, — церковь, ворота ее надежно охра­няются. Некоторых из нас впускают в ворота и пере­правляют на другую сторону. Те же, кто пытается пере­браться сам, беспомощны и срываются в пропасть.

Как же сильно отклонились ортодоксальные филосо­фы от [философии христианства] времен Климента, ут­верждая, будто человек был создан из ничего! Климент возвысил человека словами: “Человек является величе­ственным гимном Богу, бессмертный, созданный в пра­ведности, предсказания истины начертаны на нем”.¹⁵

Отрицая божественное происхождение и божествен­ный потенциал человека, доктрина сотворения человека из ничего исключает и предсуществование, и реинкарнацию. Как только церковь приняла эту доктрину, отказ от учений Оригена и Ария стал лишь вопросом времени. По сути спор с арианами был только одним из залпов в бит­ве, целью которой было истребление мистической тра­диции, которую представлял Ориген.

 

Арианская полемика

 

Рождение Ария почти совпало по времени со смер­тью Оригена. И, подобно Оригену, он стал исключи­тельно вдохновенным учителем, повторявшим идеи и стиль своего предшественника. Тем не менее он не мог разделять всех взглядов Оригена, поскольку был вынуж­ден действовать в рамках существовавшей тогда теоло­гии, включавшей в себя и доктрину о “сотворении из ни­чего”.

Когда Арий спросил, имел ли Сын начало, он тем са­мым указал на основной изъян этой доктрины. В ней не разъяснялась природа Христа. Вот и возникли вопросы:

если между Творцом и творением пролегает бездна, чему принадлежит Христос? Был ли он сотворен из ничего, подобно остальным созданиям? Или он является частью Бога? Если так, то как и почему принял он человеческую форму?

Церковь уверяет нас, будто арианская полемика была борьбой с богохульниками, говорившими, что Христос не был Богом. Но основным предметом спора был во­прос: как человек обретет спасение — подражая Иисусу или поклоняясь ему?

Ариане утверждали, что Иисус стал Божьим Сыном и тем самым продемонстрировал универсальный принцип, которому могут следовать все тварные создания. А орто­доксы заявляли: он всегда был Божьим Сыном, состоял из той же субстанции, что и Бог (а следовательно был Богом), и простые создания, лишенные Божественной субстанции, не могут подражать ему. Обрести спасение можно, только получив с помощью церкви милость Бо­жью.

Ариане считали, что Иисус был признан Сыном Божьим при своем воскресении и что человеческие су­щества, благодаря подражанию Христу, тоже могут быть признаны Сыновьями Божьими. Они учили, как пишут исследователи Роберт Грегг и Деннис Грох в “Раннем арианстве”, что “Христос завоевывает и поддерживает свой статус Сына так же, как и все остальные творе­ния”.¹ По убеждению ариан воплощение Христа было задумано, дабы продемонстрировать нам, что мы можем последовать за Иисусом и стать, как говорил Павел, “сонаследниками Христу”.¹⁷

Ориген согласился бы с идеей ариан, что целью Сына было — помочь другим созданиям достичь божествен­ности, помочь остальным творениям “стать Богами”. Он утверждал, что Иисус пришел дать людям “способ, бла­годаря которому они могут сделаться божественными”.¹⁸

Ортодоксальная церковь, создавая между нами и Ии­сусом пропасть, отрицает нашу возможность стать Сы­новьями таким же образом, каким стал он. Афанасий, критикуя ариан, говорил: “Слыша, что называются Сы­нами, люди приравнивают себя к истинному и настоя­щему Сыну... В своем высокомерии они предполагают, что, как Сын существует в Отце и Отец в Сыне, так и они будут”. Более того, Афанасий видел в непорочном ро­ждении доказательство того, что Иисус отличался от ос­тальных людей. Он был единственным настоящим Сыном Бога, зачатым не человеческим отцом, но Духом Святым.

 

“Cue есть тело мое...”

 

Причина, по которой Афанасию так трудно было ви­деть в Иисусе человеческое, крылась в его неспособно­сти понять, как можно быть одновременно и человеком, и богом. В его представлении — могло быть либо так, либо этак. Либо природа Иисуса была человеческой (следовательно, преходящей), либо божественной (сле­довательно, непреходящей).

Тот факт, что ортодоксия видит в Иисусе только Бо­га, частично базируется на неверном понимании Еванге­лия от Иоанна. В нем говорится: “В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог... Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что нача­ло быть”. Далее Иоанн рассказывает о том, как “Слово стало плотию и обитало с нами”.²⁰ Из этого отрывка ор­тодоксы сделали заключение, что Иисус Христос являет­ся Богом — Словом, ставшим плотью.

Но они не понимали того, что, называя Иисуса “Словом”, Иоанн обращался к греческой традиции Ло­госа. Когда Иоанн говорит, что все сотворено Словом, он использует греческий термин, обозначающий Сло­во, — Логос. По представлениям греков Логос соответ­ствует части Бога, которая действует в нашем мире. Филон называл Логос “подобием Бога, которое создало весь космос”.²¹ Ориген называл его душой, что делает вселенную единой.

Филон полагал, что великие человеческие существа, подобные Моисею, могли воплощать в себе Логос. Та­ким образом, когда Иоанн пишет, что Иисус является Логосом, он не имеет в виду, что человек Иисус всегда был Богом — Логосом. Иоанн сообщает нам, что Иисус-человек стал Логосом.

Некоторые богословы древности считали такую возможность принадлежностью каждого. Климент утверждает, что каждый человек несет в себе “образ Слова  [Логоса]” и именно по этой причине в “Бытии” говорится, что человек сотворен по “образу” и “подобию” Бо­га. Итак, Логос является искрой божественности, семе­нем Христа в наших сердцах. Очевидно ортодоксы либо отвергали, либо игнорировали это учение.

Мы должны понять — Иисус, став Христом, стал Ло­госом. Но это вовсе не означало, что он был единствен­ным, кто способен на это. Иисус разъяснил это таинство, когда преломил хлеб во время Тайной вечери. Он взял один хлеб, символизирующий единый Логос, единого Христа, и преломил его, сказав: “Сие есть Тело Мое, за вас ломимое”.

“И взяв хлеб,.. преломил и подал им, говоря: cue есть Тело Мое”. Что он хотел этим сказать? Хлеб мог служить символом Тела Божьего - Слова (или Логоса), которое по верованиям мистиков заключено в каждом. И как мистик, не велел ли Иисус своим ученикам усвоить эту живущую в них частицу божественно­сти, стать едиными с нею?

Он наставлял учеников в том, что существует один совершенный Бог и один Вселенский Христос, или Ло­гос, но что тело этого Вселенского Христа может быть преломлено и каждый кусочек сохранит все качества це­лого.

Иисус говорил им, что в них заложено семя Христа и он пришел пробудить это семя к жизни, что Христос не умаляется, сколько бы раз ни преломлялось его тело. Наименьшая из частичек Бога, Логоса, или Христа, со­держит в себе всю природу Христовой божественности, которую, и по сей день, он хотел бы сделать нашим дос­тоянием.

Приверженцы ортодоксальной традиции превратно поняли учения Иисуса, так как были неспособны при­знать реальность того факта, что всякое человеческое существо наделено и человеческой, и божественной при­родой, а также потенциальной возможностью стать пол­ностью божественным. Они не постигли человеческого и божественного в Иисусе, а посему не могли понять человеческого и божественного в себе. Наблюдая слабость человеческой природы, они почитали своей обязанно­стью отрицать божественную природу, что иногда про­блескивает даже в самых приземленных человеческих существах.

 

Процесс вобожествления

 

Церковь не понимала (или не могла принять), что Иисус приходил, дабы продемонстрировать процесс, благодаря которому человеческая природа трансформи­руется в божественную. Ориген же легко нашел этому объяснение. Он считал, что человеческая и божественная природа могут переплетаться друг с другом изо дня в день. По его мнению в Иисусе “началось такое взаимопроникновение божественной и человеческой природы, что человече­ская природа, благодаря своему единению с божествен­ной, сама должна была стать божественной”. Ориген был убежден, что возможность трансформации человеческого в божественное доступна не только для Иисуса, но “для всех, кто с верой станет жить как учил Иисус”²⁴

Ориген не ведал колебаний, описывая связь челове­ческих существ с Сыном. Он верил в то, что мы несем в себе ту же природу, что Отец и Сын: “А потому у нас, созданных по его образу, есть Сын, как принцип благо­родных качеств, что заложены в нас. И мы для Сына — то же, что Сын для Отца, который есть истина”.²⁵ А по­скольку мы несем в себе благородные качества Сына, то можем пройти и процесс вобожествления.

Рукопись, найденная в Химисе, в которой записаны предания о пребывании Иисуса в Индии (см. главу 8), также указывает на это. В ней говорится о том, что Ии­сус пришел, чтобы указать нам “средства и способы со­единения с Божественным” и “своим примером пока­зать, как можно достичь... того уровня совершенства, что необходим для восхождения в непреходящее Царст­во Небесное”.²⁶ Предполагается, что мы пойдем по сто­пам Сына, отождествляясь с Отцом.

Описывая взаимоотношения Иисуса и Отца,²⁷ Ориген использовал Иисусово изречение “Я и Отец — одно”.²⁸ Иисус — человеческое существо — мог сказать нам, пре­бывая в ненадежном человеческом теле, о своем единст­ве с Отцом, ибо он знал, что в нем есть вечная часть, ко­торая всегда едина с Отцом.

Целью его жизни было научить нас тому, как, объе­диняясь с Богом, часть души может ежедневно стано­виться бессмертной. Я считаю, что мы тоже можем ска­зать: “Я и Отец — одно”, — и день за днем крепить это единство своим трудом. Как говорил Иисус: “Отец мой доныне делает, и Я делаю”.²⁹

Ариане считали процесс вобожествления существен­но важным для спасения; для последователей ортодок­сальной традиции он был ересью. В 324 году римский император Константин, уже двенадцать лет как приняв­ший христианскую веру, вмешался в арианскую полеми­ку. Он написал письмо Арию и епископу Александру, увещевая их уладить разногласия, и послал епископа Осию Кордовского доставить это послание в Александ­рию. Но оно не смогло утишить бурю, что разразилась по вопросу о природе Бога и человека. Константин по­нял: чтобы выйти из этого тупика, ему придется сделать нечто большее.

ГЛАВА 18. Бог по образу человека

 

Прежде всего, не следовало ни предлагать подобные во­просы, ни отвечать на них, ко­гда их предлагали.

 

Из письма Константина Александру и Арию (ок. 325 г.)

 

ОБНАЖЕННЫЙ И УМИРАЮЩИЙ, ПРАВИТЕЛЬ МИРА СТОЯЛ перед христианским епископом. Константин правил почти 80 миллионами человек, когда снял свои пурпур­ные одежды и приготовился принять крещение. И хотя за двадцать пять лет до этого он уже одерживал важные победы под знаменем креста, официально император стал христианином не раньше, чем его поразила смер­тельная болезнь.

Чем было вызвано это промедление? Константин ве­рил, что крещение дает единственную в жизни возмож­ность очиститься от всех грехов. И он не хотел упустить ее в том случае, если снова согрешит перед смертью. Ис­торик Майкл Грант пишет: “Он откладывал свое креще­ние из страха перед Богом. Веря в божественный гнев, он... испытывал ужас при мысли о том, что будет ждать его душу, если после крещения он совершит какой-нибудь неправедный поступок”.'

Нежелание Константина принять крещение раньше наглядно демонстрирует систему его теологических взглядов. Для него быть христианином означало не столько соединение с Богом, сколько возможность из­бежать наказания за грехи. Этим отчасти объясняется его позиция в отношении арианской полемики.

Приняв крещение и будучи уверенным в том, что те­перь его ждет вечная жизнь, Константин надел белые одежды, перешел в ближнюю виллу, лег на кушетку и умер. Церковный историк Евсевий сообщает, что на смертном одре Константин сказал: “Теперь я спокоен: я признан достойным бессмертия”.²

Хотя император формально стал христианином толь­ко перед самой смертью, он оказывал огромное влияние на церковь. После установления в 312 году контроля над западной частью империи он стал сторонником христи­анского учения и изменил его.

При Диоклетиане, предыдущем императоре, христиа­не подвергались жестоким гонениям. Он преследовал их, сжигал заживо, разрушал или реквизировал их храмы. Константин положил конец преследованию христиан и вернул им земли. Он освободил их храмы от уплаты на­логов и отпускал из казны деньги на нужды церкви. Он установил такое большое содержание священникам, что следующий император сократил его на две трети.

При Константине лики богов были заменены ликами Христа и апостолов. Император отдавал христианам преимущество перед язычниками при назначении на государственные посты.³ Он построил в Риме базилику Сан-Джованни-ди-Латрано и первую базилику св. Петра. В Константинополе, своей столице, он возвел несколько главных церквей, одна из которых должна была стать его мавзолеем.

Константин правил железной рукой, подобно всем римским императорам, но когда дело касалось христиан, он надевал бархатные перчатки. Назначая епископов и командуя ими, он, тем не менее, относился к ним с ува­жением и даже считал себя одним из них.

Но разделял ли он веру христиан? Или, как считают некоторые историки, рассматривал христианство лишь как одно из средств для достижения политического единства империи? По-видимому, ответ лежит где-то по­середине.

Тринадцатый апостол

 

Константин видел в христианстве прежде всего сред­ство для объединения империи, за власть в которой он боролся восемнадцать лет. В условиях существования множества культов языческих богов в империи были только две централизованные силы — армия и христиан­ская церковь.

Но все-таки Константин исповедовал христианство, хотя его вера, возможно, была примитивной. Он считал, что Бог поручил ему особую миссию в церкви. Он играл активную роль в жизни церкви, читая публичные пропо­веди и устраивая официальные празднества по случаю Пасхи. Хотя его проповедям подчас недоставало ясно­сти, он готовился к ним часами и читал их со всей ис­кренностью.

Однако Константин был далек от того, чтобы при­нять христианские нормы уважения жизни. Через десять лет после своего обращения он продолжал приговари­вать преступников к распятию на кресте. Он был жесто­ким правителем, как и многие римские императоры, и не гнушался интригами и убийствами. Грант называет его “абсолютным деспотом, считавшим себя вправе убить любого”.⁴

Император велел казнить своего старшего сына Криспа по неподкрепленному доказательствами обвинению в заговоре. Подозрение пало также на его вторую жену Фаусту, мать трех остальных его сыновей, и по его при­казу она была задушена перегретым паром в бане. По сфабрикованным обвинениям он также казнил философа Сопатра, одного из своих друзей и советников. Должно быть, эти смерти лежали грузом на его совести, когда он снимал свои пурпурные одежды и готовился принять крещение святой водой.

Нехристиане осмеивали таких, как Константин, за преувеличение силы крещения. Неоплатоник Порфирий (ок. 232— ок. 303 гг.), написавший много трактатов против христианства, критиковал веру христиан в то, что однократный обряд крещения способен смьггь все преж­ние прегрешения. Он утверждал, что такие представле­ния только поощряют людей совершать зло, придержи­вая, будто козырь, свое крещение.

Констан­тин, первый римский импе­ратор-христианин. Римляне обожествили его после смер­ти, как и других римских им­ператоров, а церковь хранит память о Константине за то, что он сделал христианство официальной религией Римской империи. Его влияние, которое особенно проявилось при созы­ве Никейского Собора, измени­ло пути развития христиан­ства.

Поведение Константина наглядно иллюстрировало позицию Порфирия. Император совершал всевозможные несправедливости и ждал до самого смертного часа, что­бы принять крещение и таким образом очиститься от своих грехов. Христианство Константинова толка давало людям возможность считать, будто им дозволено почти все при условии, что впоследствии они примирятся с церковью.

Константин старался не позволять, чтобы грехи по­мешали его положению в церкви. После смерти его тело положили в золотой гроб, покрытый пурпуром, и похо­ронили в украшенной золотом церкви Святых апостолов, которую он построил как свой мавзолей. Под централь­ным куполом церкви было установлено два ряда надгро­бий, как памятники апостолам, по шесть с каждой сто­роны. Для утверждения своего статуса тринадцатого апостола Константин велел поместить свой саркофаг в центре. Разве он не сделал так же много для церкви?

Хотя он считал себя апостолом, после смерти его провозгласили римским богом по традиции, установлен­ной для римских императоров со времен Августа. Причисление Константина к богам, как и Александра, было связано с преклонением перед земной властью, а не пе­ред духовным перерождением. По-видимому, Констан­тин представлял себе Бога чем-то вроде римского импе­ратора. Когда он изменял богословскую систему христи­анства, то опечатал ее изображением Бога по образу че­ловека.

 

“Незначительное” противоречие

 

Если христианство Константина было таким про­стым, как кажется, то неудивительно, что он совсем не понял сути арианского вопроса. Письмо Константина Арию и Александру, доставленное епископом Осией, выдает его наивное понимание христианской веры. Он пишет, что, “тщательно изучив” предмет спора, пришел к выводу, что повод к нему “поистине незначителен”.

С точки зрения Константина, вся эта суета была не больше чем казуистикой. По его мнению здесь просто не было причины для спора. Он обращается к Арию и Александру: “Фактически, вы говорите об одном и том же, поэтому вы вполне можете прийти к согласию и дружеству” и таким образом исправить “общий ход дел”.

Он упрекает их за то, что они спорят о “бесполезном предмете”, и говорит, что у Ария “не должно было и мысли возникнуть [о несогласии], а коль она возникла, то ее следовало похоронить в глубоком молчании”. Он высказывает предположение, что у спорщиков, наверно, слишком много свободного времени. Их “дух противо­речия порожден неправильным использованием досу­га”.⁶

Это письмо не помогло. Евсевий сообщает, что “в каждом городе епископы были заняты препирательства­ми друг с другом, а миряне поднимались друг против друга и... завязывали ожесточенные споры”. Некоторые, пишет в ужасе Евсевий, были настолько “дерзки”, что “оскорбляли статуи императора”.⁷

Всего через несколько месяцев после того, как Кон­стантин стал единоличным правителем империи, он принял решительные меры для достижения единства христианской церкви: созвал общий церковный Совет, пригласив епископов со всех концов своего царства и даже обеспечив их средствами передвижения.

Для проведения Собора была выбрана Никея, город на берегу озера к юго-востоку от Константинополя. Этот Собор едва ли можно было назвать экуменическим. Из тысячи восьмисот христианских епископов присутство­вали едва триста, причем только шесть представляли латиноговорящую западную часть империи. Епископ Рим­ский направил своих представителей, так как был слиш­ком стар, чтобы самому двинуться в столь далекое путе­шествие.

Никейский Собор создал важный прецедент. Впервые светский правитель получил возможность оказать влия­ние на христианскую доктрину. И у епископов были все основания постараться угодить своему державному па­трону. Некоторые из них еще носили на теле следы пы­ток, которым подверглись при Диоклетиане.

 

Никея

 

В июне 325 года все было готово к открытию Собора. Полные ожидания, епископы заняли скамьи. Входят три члена императорской семьи, стража остается за дверьми. Наконец, входит он, человек, которого называют свя­щенным и божественным. Епископы поневоле испыты­вают трепет. Он одет как восточный правитель — длин­ные волосы, на пурпурном облачении сверкают золотые украшения и драгоценные камни. Император садится на низкий золоченый стул и начинает свою речь.

Главная цель, которую преследует Константин, оче­видна — епископы должны “соединиться в общей гар­монии чувств”. Он называет раскол “гораздо большим злом и гораздо большей опасностью, чем любая война или конфликт”. Он велит епископам не медля “приступить... к устранению причин того разлада”, кото­рый существует среди них.⁸

Затем Константин откидывается на спинку стула и берет на себя роль посредника. Разражается буря. Обе стороны стараются одновременно изложить свои дово­ды. У нас нет стенограммы этой дискуссии, но ниже я попыталась восстановить аргументы сторон на основе сведений о последующих разногласиях.

Известно, что в центре спора стоял вопрос о том, был ли Иисус сотворен и, следовательно, был ли он способен изменяться, подобно всем нам. Как мы увидели из пре­дыдущей главы, если считать, что Иисус был сотворен Богом, как утверждали ариане, то спасение можно об­рести, уподобившись ему. Но если он не был сотворен, что утверждали ортодоксы, значит, он равен Богу и пол­ностью отличается от тварного мира. Следовательно, человек, будучи тварным существом, может спастись только через абсолютное послушание церкви и ее зако­нам.

Чтобы полностью обойти вопрос о подобии Иисуса и тварного мира, ортодоксы ставили мессию намного вы­ше человека. В результате они были вынуждены отри­цать в нем человеческое начало. Но чтобы эта новая тео­логическая система соответствовала библейским тек­стам, им приходилось допускать натяжки. Они отвергали или игнорировали те места, из которых можно было за­ключить, что у Иисуса были человеческие слабости.

Ариане обратили их внимание на эти места в Библии. Например, они сослались на то место в главе 13 Еванге­лия от Марка, где Иисус говорит, что не знает, когда на­станет второе пришествие Христа: “О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец”.⁹ Разве из этих слов не явствует, спраши­вали ариане, что Сын меньше чем Отец? Афанасий и Александр возразили, что Иисус знал день и час, просто он не хотел никому говорить.

Иисус хотел, чтобы люди уподобились ему, утверждали ариане, ссылаясь на молитву Иисуса, с которой он обратил­ся к Отцу от имени своих учеников и которая записана в Евангелии от Иоанна: “Отче Святый! соблюди их во имя Твое.., чтобы они были едино, как и Мы”. По-види­мому, Иисус подразумевал, что ему хотелось бы, чтобы его ученики соединились с Отцом так же, как “едины”

он и Отец.

Но Афанасий возражал, что Иисус не просил Бога относиться к ученикам так же, как Он относился к нему самому — как к Сыну. Напротив, он просил своего Отца помочь его ученикам ладить друг с другом— стать “едиными” в согласии.¹² Александр считал, что сынов­ний статус Иисуса совершенно отличался от того статуса сына, который предлагался другим людям: “Нужно понимать, что сыновство нашего Спасителя не имеет ниче­го общего с сыновством остальных [людей]... Кроме него нет других настоящих сыновей”.¹³

(Действующие лица Никейского Собора - поворотного момента в истории христианского богословия. Этот созванный Кон­стантином совет, в котором участвовали приблизительно триста епископов, установил формулу веры, получившую на­звание Никейского символа веры, согласно которому людей от­деляет от Бога огромная дистанция. На этой картине времен эпохи Возрождения Арий, главный противник символа, стоит перед кафедрой, а дьякон (возможно, Афанасий) оглашает его. На председательском месте на заднем плане в середине сидит епископ Кардовский, Осия, а Константин - на переднем плане -наблюдает за ходом совета).

Афанасий зашел так далеко в своих доводах, что стал утверждать, будто Иисус, называя Бога “нашим Отцом”, не имел в виду, что Бог был нашим отцом в том же смыс­ле, в каком Он был Отцом Иисуса. Афанасий писал: “Поэтому не нужно равнять нашу природу с природой Сына”. ⁴ Этот человек захлопнул дверь перед нашим собственным Христобытием, когда написал: “Как нам никогда не стать такими, как Он, так и Слово не имеет [ничего] общего с нами”.

Напрасно Арий и его сторонники пытались показать, что Иисус был сотворенным существом, как все люди. Напрасно ариане цитировали отрывок из “Книги Прит­чей”, в котором, по их мнению, речь шла о Сыне: “Бог сотворил Меня в начале своих дел”.¹⁶*

Собор продолжался два месяца при участии Констан­тина. Он выслушивал стороны и участвовал в дебатах, неуклонно настаивая на объединении. Престарелый Осия, епископ Кордовский, предложил разрешить это затруднение путем соглашения о символе веры.

Епископы изменили действующий символ так, чтобы он отвечал их целям. Этому символу, с некоторыми изменениями, внесенными на одном из последующих Со­боров в четвертом веке, продолжают следовать многие конфессии. Авторы Никейского “символа веры”, как его стали называть, постарались отождествить, посредством включения многих повторов. Сына с Отцом, совершенно отделив его от тварного мира:

“Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во еди­наго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородно­го, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, не сотворенна, единосущна Отцу, Им же вся бьппа... сшедшаго с небес и воплотившагося... и вочеловечшася”.¹⁷*(Цитата дана с изменениями согласно английскому варианту Библии.  “Символ веры”, “Краткий православный молитвослов”, М., 1990, стр. 9)

Только два епископа, помимо Ария, отказались под­писать этот символ. Константин изгнал их из пределов империи, а другие епископы отправились в император­ский дворец отпраздновать свое единство.

 

Истинно божественное предписание

 

Этот символ веры есть нечто гораздо большее, чем утверждение божественности Иисуса. Он отделил людей от Бога и Христа. Его авторы приложили большие уси­лия, чтобы изобразить Иисуса Христа Богом, дабы опро­вергнуть мысль о том, что он является частью Божьих творений. Он — “рожденный, несотворенный”, следова­тельно, полностью отделен от нас, тварных существ. Как пишет исследователь Джордж Леонард Престидж, из данной в Никейском символе веры характеристики Ии­суса следует, “что Сын Божий ничем не походит на... тварные существа”.¹⁸

Представление об Иисусе как о единственном Сыне Божьем перешло в Апостольский символ веры, приня­тый во многих современных протестантских конфессиях. Он гласит: “Верую в Бога, Отца Вседержителя... Верую в Иисуса Христа, Его единственного Сына, Господа наше­го”. ⁹ Даже сама эта формула, называющая Иисуса един­ственным Сыном Божьим, отрицает, что мы когда-нибудь можем стать такими сыновьями, как Иисус.

Возможно, христианам будет интересно узнать, что многие современные исследователи Библии считают, что Иисус никогда не говорил, что он — единственный Сын Божий.²⁰ Это более позднее изобретение, основанное, по-моему, на неправильном толковании Евангелия от Иоанна.

Как мы увидим в пятой части, есть другое свидетель­ство, позволяющее предположить у Иисуса веру в то, что все люди могут стать Сынами Божьими. Но церкви, со­храняя этот символ веры, остались в рабстве у Констан­тина и его трехсот епископов.

После закрытия собора епископы прошли во дворец через строй императорских телохранителей с обнаженными мечами на устроенный Константином пир. Они возлегли на мягкие ложа и насладились нежным мясом и фруктами. Принимая знаки благодарности от императо­ра, понимали ли они, что эта державная милость наряду с земными храмами, которые построит Константин, за­кроет для них возможность отправиться в путешествие по небесным дворцам внутреннего Бога?

Некоторых епископов из числа присутствовавших смущало данное Собором определение понятия “Сын”, им казалось, что, пожалуй, они зашли слишком далеко. Но император в своем письме епископам, не приехав­шим в Никею, потребовал, чтобы те приняли “это поис­тине божественное предписание”. Константин писал, что, поскольку решение собора было “определено свя­щенным собранием епископов”, служители церкви должны рассматривать его как “изъявление Божествен­ной воли”.²¹

Так сказал Константин — римское божество. Оче­видно, он пришел к заключению, что ортодоксальная по­зиция в большей степени, чем арианская, способна при­вести к созданию сильной и единой церкви, а следова­тельно именно ее и стоило поддержать.

Константин также воспользовался возможностью узаконить первое систематическое преследование вла­стями инакомыслящих христиан. Он издал указ, направ­ленный против “еретиков”, называя их “ненавистниками и врагами истины и жизни, заодно с погибелью”.

Хотя свое правление он начал с указа о веротерпимо­сти, теперь он запрещал еретикам (в основном, арианам) собираться в каких бы то ни было публичных местах или частных владениях, включая частные дома, и приказал, чтобы у них отобрали “все места собрания для идолопоклонских встреч”, включая “все молельные дома”,²² ка­ковые должны были отойти ортодоксальной церкви.

Учителям-еретикам пришлось бежать, а многие из их учеников были принуждены возвратиться в лоно ортодоксальной церкви. Император также приказал разыскивать их книги, которые следовало конфисковывать и уничтожать. Сокрытие трудов Ария влекло за собой су­ровое наказание — смертную казнь.

Константин знал, как добиваться поставленной цели. Как самодержец, он был непреклонен в своем стремле­нии к единению. Но мог быть переменчивым, подчиня­ясь своим капризам. Два или три года спустя после этой демонстрации силы он восстановил в правах Ария, кото­рому было уже около восьмидесяти лет, и позволил ему проповедовать в течение восьми лет вплоть до самой смерти.

Никея, как бы то ни было, обозначила для христиан­ского вероучения начало конца идей предсуществования и спасения через единение с Богом. Как будет видно из следующей главы, на их ликвидацию понадобилось еще двести лет.

Константин показал церкви, как это сделать, когда сформировал христианство по своему подобию и сделал Иисуса единственным Сыном Божьим. С того момента и впредь церковь будет представителем капризного и деспотичного Бога — Бога, который, как мы увидим, ничем не отличался от Константина и других римских импера­торов.

 

Поток уходит под землю

Ежели кто-нибудь отстаива­ет пресловутое предсуи^ествова-ние душ и будет утверждать чу­довищное возрождение, что яв­ляется его следствием: да будет тому анафема.

Анафема, Решения Пятого Вселенского Собора*(Эпиграф: “Анафема Оригену”, в “Nicene and Post-Nicene Fathers”, 2nd ser., 14:318)

ТРИ СОТНИ МОНАХОВ ПОКОРНО НАБЛЮДАЛИ, КАК солдаты императора бросали факелы в их кельи. Книги — единственно ценное, чем они обладали, — уже тлели, грудой сваленные у их ног.

Время действия — 400 год, место — Египет, который снова оказался в центре битвы идей. Феофил, епископ Александрии, ополчился на монахов-пустынников, быв­ших последователями учения Оригена, и ворвался, со­провождаемый имперскими солдатами, в их общину в Нитрии к северу от Александрии.

Пастыри их были уже изгнаны. А теперь солдаты подожгли библиотеку и кельи и отправили оставшиеся три сотни монахов в ссылку. Им было запрещено вновь организовывать свое поселение где бы то ни было, и подчиняясь силе, они рассеялись в разных направлениях. Настало время второго раунда битвы против Оригена и его идей.

Как мы увидим, с пятого по шестой век церковь неоднократно выносила приговор учению Оригена. Но его идеи продолжали всплывать вновь и вновь, пока против них не выступил император Юстиниан.

После императора Константина и Никейского Собора труды Оригена продолжали пользоваться популярностью у тех, кто искал разъяснений о природе Христа, судьбе души и характере воскресения. Некоторые из наиболее образованных монахов приняли идеи Оригена и исполь­зовали их в мистических практиках, имея целью едине­ние с Богом. Церковная иерархия терпимо относилась к этим практикам, их одобрял даже епископ Феофил.

Но ближе к концу четвертого столетия ортодоксальные богословы снова начали нападать на Оригена. Особо труд­но им было примириться с учением Оригена о природе Бо­га и Христа, о воскресении и предсуществовании души.

Их критика, зачастую основанная на невежестве и неадекватном понимании, получила одобрение власть предержащих и привела к тому, что церковь отвергла и уче­ние Оригена, и идею реинкарнации. Как мы увидим, стремление церкви привлечь необразованные массы взя­ло верх над взвешенной логикой Оригена.

Происшедшее в нитрийской пустыни было спровоцировано Епифанием (ок. 315 — 403 гг.), епископом Сала-мина на Кипре. Он был главным противником учения Оригена, в котором усматривал основы арианства. Его нападки на “ересь” Оригена отличались недобросовест­ностью и носили подстрекательский характер. (Перу Епифания также принадлежали некоторые из наиболее ядовитых и неправдоподобных обвинений, которые ко­гда-либо выдвигались против гностиков).

Для своих нападок на Оригена он припас самый сильный полемический яд, объявив, что тот отрицал воскресение плоти. Однако, как продемонстрировал ис­следователь Ион Дехау, Епифаний не только не понимал идей Оригена, но и не вникал в них. Тем не менее он смог убедить церковь в том, что воззрения Оригена не­ понимания [священных текстов]. В результате через пол­тора века на основании написанного Епифанием учение Оригена будет предано анафеме.²

Епифаний был тем камнем, брошенным в тихий пруд, от которого пошли круги дебатов от Палестины до Египта и Константинополя. Множество доводов сфор­мулировал Иероним, современник Епифания. Иероним порой вел себя неподобающим святому образом, напри­мер, называя одного из своих оппонентов Грюннием Ко-рокоттой Порцеллием — “жирным хряком”.

Как и во времена Оригена, произошло разделение на тех, кто воспринимал Писание буквально, и тех, кто ви­дел в нем аллегорию. Епифаний и Иероним были “буквалистами”, подобно отцам церкви Иренею и Тер-туллиану. Епифаний настаивал на том, что Сотворение мира произошло именно так, как оно описано, и что Эдем имеет определенное географическое положение.⁴ Мефодий Олимпийский, еще один анти-оригенист, рас­полагал Эдем у истоков Тигра и Евфрата.⁵

Иероним считал, будто воскресшие тела будут состо­ять из плоти и крови и даже иметь гениталии, которые, однако, в будущем не понадобятся. Последователи же Оригена считали, что воскресшие тела будут духовными. Последовательницы его учения, выступая против Иеро-нима, хлопали себя по груди, животу и бедрам, вопро­шая: “И это несчастное, слабое тело должно воскрес­нуть? Ежели нам суждено уподобиться ангелам, то и ес­тество наше станет ангельским!”⁶

Полемика по учению Оригена коснулась и монасты­рей в египетской глуши, в особенности в Нитрии, где нашли приют около пяти тысяч монахов. В Египте было два типа монахов: простые и необразованные, состав­лявшие большинство, и оригенисты— образованное меньшинство.

Полемика сосредоточилась на вопросе о том, имеет ли Бог видимое и осязаемое тело. Монахи-простецы по­лагали, что имеет. Оригенисты же считали Бога невиди­мым и трансцендентным. Первая категория монахов не могла постичь мистические рассуждения Оригена о при­роде Бога.

В 399 году епископ Феофил написал письмо, в ко­тором отстаивал позицию Оригена. В ответ на это толпы монахов-простецов устремились в Александ­рию, устраивая уличные беспорядки и даже угрожая Феофилу смертью.

Епископ не замедлил взять свои слова обратно, объя­вив, что, наконец, он понял — у Бога действительно есть тело. “Увидев вас, узрел я лик Божий”.⁷ Внезапный де­марш Феофила повлек за собой серию событий, которые привели к преданию Оригена анафеме и сожжению нит-рийской обители.

В начале 400 года Феофил созвал в Александрии Со­бор, который вынес приговор произведениям Оригена. В Риме Папа сделал то же самое, побуждая и остальных епископов последовать его примеру. Таким образом Феофил смог призвать на помощь имперские войска, чтобы предать огню кельи оригенистов, а их самих от­править в изгнание. Казалось, что дебаты по поводу Оригена закончились победой Епифания, Иеронима и монахов-простецов.

Тем не менее в пятом веке тайная жизнь учения Ори­гена продолжалась в монастырях Верхнего Египта. Даже Феофил продолжал почитывать труды Оригена, заявляя о своей способности отделить розы от шипов.⁸

 

“Поступи с другими так... ”

 

Ополчиться на последователей Оригена Феофила побудила политика, проводимая императором Феодосием I. Феодосии (годы правления 379 — 395) был первым по­сле Константина императором, который ревностно про­водил в жизнь решения Нисинского Собора. Он издал указы против арианства и других “ересей”.

Под властью Феодосия христиане, столько лет подвергавшиеся преследованиям, из гонимых превратились в гонителей. Бог, созданный по образу человека, оказал­ся крайне нетерпимым. Ортодоксальные христиане применяли предусмотренные законом санкции и насилие по отношению ко всем еретикам (включая гностиков и оригенистов), язычникам и евреям. В подобной обстановке было небезопасно исповедовать идеи внутренней божественности и стремиться к единству с Богом.

Возможно, именно во времена правления Феодосия были захоронены манускрипты Наг-Хаммади, — скорее всего, монахами-оригенистами. Несмотря на то, что по­следователи Оригена не были явными гностиками, они симпатизировали гностической точке зрения и могли спрятать книги, когда те стали жечь им руки.⁹

Феодосии издал также эдикты против политеизма, и христиане восприняли это как официальное разрешение начать нападки на язычников, включая и приверженцев мистериальных религий. Так епископ Феофил получил возможность спровоцировать разрушение толпой вели­кого александрийского символа язычества — мистериального храма бога Сераписа. Громадная статуя Сераписа, шестьсот лет вдохновлявшая верующих, была раско­лота. Толпа разорила по меньшей мере одну из круп­нейших библиотек Александрии. Волна жестокости про­неслась по всему Средиземноморью, христиане разруша­ли языческие храмы, уничтожая статуи и фрески.

Достойным преемником епископа Феофила стал его племянник— епископ Кирилл, патриарх Александрии (412 — 444 гг.). Кирилл спровоцировал убийство жен­щины-философа Ипатии, известного математика, главы неоплатонической школы в Александрии. Ипатия, следуя Плотину, обучала мистическому созерцанию и стремле­нию к божественному единению. Как и Плотин, она при­зывала своих учеников “развивать божественное в себе до исконно божественного”.¹⁰

Несмотря на то, что Ипатия не выступала в оппози­ции христианству и даже принимала христиан в число своих учеников, похоже, она вызвала недовольство епи­скопа Кирилла, что и решило ее судьбу. Он распустил слухи о том, что она — ведьма, практикующая черную магию и налагающая заклятия на жителей города." Воз­бужденная этими слухами толпа под предводительством христианского дьякона набросилась на нее на улице, где и совершила расправу: черепками глиняной посуды убийцы содрали плоть с ее костей, после чего останки сожгли дотла.

Подобным же образом по наущению Кирилла толпа христиан устроила погром в еврейском квартале, унич­тожив общину, которая во многом способствовала про­цветанию города и его культуры на протяжении семисот лет истории Александрии.

Закулисные игры Византии

 

Монахи-пустынники, следовавшие учению Оригена, не признали анафемы епископа Феофила. Они продолжали исповедовать свою веру в Палестине и в шестом веке, пока цепь событий не заставила учение Оригена уйти в подполье до лучших времен.

С новой силой конфликт по поводу идей Оригена возник в Мар-Сабе, монастыре, находившемся в иу­дейской пустыне, где впоследствии было найдено “Тайное Евангелие Марка” (см. главу 12). Здесь наи­более образованные монахи практиковали мистиче­скую форму учения Оригена. Они, как и за полтора ве­ка до этого их собратья-оригенисты, стремились к восторгу божественного единства.

Однако Сабас, глава палестинских монахов (и осно­ватель монастыря), был ревностным сторонником орто­доксии и, вероятно, не понимал сложного учения Ориге­на. Около 507 года группа монахов-оригенистов, недо­вольных Сабасом, покинула его монастырь и основала свой собственный.

Когда же анти-оригенисты захватили власть и в но­вом монастыре, несколько монахов — последователей Оригена отправились в Константинополь, где добились аудиенции у императора Юстиниана. Все последующее десятилетие или около того фракции оригенистов и анти-оригенистов боролись друг с другом, пытаясь скло­нить императора на свою сторону.

Юстиниан (годы правления 527 — 565) был самым талантливым правителем со времен Константина и самым активным образом вмешивался в дела христианско­го богословия. Он издавал эдикты, обязывая церковь их утверждать, назначал епископов и даже заключил в тюрьму римского Папу. Его жена — бывшая куртизанка Феодора — управляла делами церкви из-за кулис.

После распада Римской империи в конце пятого века Константинополь остался столицей Восточной, или Византийской, империи. История о том, как оригенизм был окончательно отвергнут, изобилует запутанными заку­лисными играми, которыми славился имперский двор.

Около 543 года Юстиниан, похоже, принял сторону анти-оригенистов, поскольку издал эдикт, осуждающий десять принципов оригенизма, включая предсуществование. Он гласил; “Анафема Оригену... и всякому, кто ду­мает подобным образом”.¹² Иными словами, Ориген и любой, кто принимает его утверждения, прокляты наве­ки. Поместный собор Константинополя утвердил этот эдикт и заставил всех епископов подписать его.

На некоторое время внимание Юстиниана было от­влечено от анафем полемикой по делу “трех глав”, про­должавшейся непомерно долго.

Однако в 551 году монахам анти-оригенистам снова удалось привлечь внимание Юстиниана к своей пробле­ме. Император направил епископам письмо, в котором осудил палестинских монахов-оригенистов и добавил пятнадцать анафем непосредственно Оригену.¹³

В 553 году Юстиниан созвал Пятый Вселенский Собор для обсуждения споров по поводу “трех глав”. Это бьши писания трех богословов, чьи взгляды граничили с ересью. Юстиниан хотел, чтобы эти писания были прокляты, и ожидал, что Собор сделает ему такое одолжение.

С 545 года император пытался принудить Папу римско­го согласиться с ним. Он по существу арестовал Папу, увез его из Рима в Константинополь и продержал там четыре года. Когда же впоследствии тому удалось вырваться из рук Юстиниана, и он отказался приехать на Собор, императора и это не остановило — он созвал Собор без Папы.

Первый раз Собор был созван в мае 553 года в Айя-Софии — церкви, посвященной Святой Мудрости. Ее купол, казалось, отрицал закон гравитации, высоко паря в благовонном воздухе церкви. И хотя сам Юстиниан там не присутствовал, он скомплектовал совет из епи­скопов, которые заведомо готовы были проводить его линию.

Совет издал четырнадцать новых “анафем”, направленных против авторов “трех глав” и других христианских богословов. В одиннадцатой анафеме в списке ере­тиков упоминалось имя Оригена.

Перечень пятнадцати анафем положениям учения Оригена — весьма схожих с проклятиями из юстинианова письма 551 года— добавлен к постановлениям Собо­ра позднее. Эти пятнадцать анафем были отголоском прежней критики Оригена Епифанием. Некоторые из них поныне являются для церкви обоснованием непри­ятия идеи перевоплощения души.

Первая анафема гласит: “Ежели кто утверждает пресловутое предсуществование душ и намерен отстаивать чудовищное восстановление, которое является следстви­ем этого: да будет тому анафема”.¹⁴ (“Восстановление” означает возвращение души к единству с Богом. После­дователи Оригена верили в то, что это происходит путем реинкарнации).¹⁵ Похоже на то, что учению Оригена и идее реинкарнации в христианстве был вынесен смерт­ный приговор.

После Собора монахи-оригенисты были изгнаны из своего монастыря в Палестине, некоторые епископы по­лучили отставку, а произведения Оригена снова уничто­жались. Монахи анти-оригенисты одержали победу. Им­ператор безоговорочно перешел на их сторону.

 

Приотворенная дверь

 

Все еще не решен вопрос, является ли проклятие Пя­того Вселенского Собора законным? Несмотря на то, что Папа римский впоследствии одобрил решения Собора, анафемы Оригену им не упоминаются. В результате воз­никают сомнения, были ли анафемы официально приня­ты епископами. Они могли стать позднейшим дополне­нием к указам Собора.

“Католическая энциклопедия” признает, что вопрос об Оригене остался открытым: “Были ли Ориген и его учение преданы анафеме? Многие ученые умы полагают, что были, и такое же количество [специалистов] отрица­ет это, большинство современных исследователей либо пребывает в нерешительности, либо отвечает неопреде­ленно”.¹⁶ Но эта лазейка не настолько широка, чтобы предсуществование и реинкарнация могли проникнуть в католическую религию в качестве приемлемых идей.

Протестантские церкви также отрицают предсуществование и реинкарнацию, главным образом основываясь на анафемах Юстиниана. Мартин Лютер не принимал Оригена, отчасти в связи с тем, что тот искал аллегории в Писаниях. По утверждению Лютера “во всем Оригене ни слова не говорится о Христе”.¹⁷

Теоретически может показаться, что за отсутствием папского утверждения анафем остается схоластическая лазейка для распространения веры в реинкарнацию среди христиан сегодня. Но поскольку практически анафема была признана церковью, то в результате Собор положил конец вере в перевоплощение души в ортодоксальном христианстве.

В любом случае вопрос остается открытым. Рано или поздно церковь, вероятно, должна была запретить эти идеи. Когда отрицание божественного происхождения души было сформулировано церковью (в Никее в 325 году), началась цепная реакция, которая прямиком вела к отлучению Оригена от церкви.

Вопреки решениям церковных Соборов мистики продолжали практиковать вобожествление. Они следовали идеям Оригена, все так же стремясь к единению с Богом. Это позволяет мне перефразировать известную поговор­ку: старые еретики никогда не умирают, они попросту продолжают воплощаться еретиками!

Христиане-мистики были затравлены постоянными обвинениями в ереси. Отвергнув идею реинкарнации, церковь одновременно признала первородный грех — доктрину, которую мистикам было еще труднее испове­довать.